На обои, похоже, плеснули кислотой — тисненная бумага обуглилась. Что-то такое я видел в своих надоедливых повторяющихся снах. Некий кабинет с кожаным диваном, сумеречной тишиной, с дежурным за столом. На стене решетка… Да, прямо на голой стене… А тут следы кислоты… Круче решетки… Поблескивающие панели, отблеск стекла, дисплеи, множество сигнальных ламп… Это во сне… А здесь чудовищный разгром… Журнальный столик раздвинул ножки, будто его только что изнасиловали… Битое стекло пластами — темное, рыхлое, как подтаявший сугроб… На подоконниках, на полках, даже на люстре разбросанное беспорядочно белье. С детства обожаю здоровый фетишизм. Но Алиса всхлипнула:

— Ты спальню загляни, в спальню!

Я заглянул. Ничего такого особенного.

Простыни сдернуты, ортопедический матрац взрезан ножом, из него, как белая кость, вылез кусок поролона. Вещи убиты или попрятались. За исключением портрета на стене, только на левый глаз Режиссера нашлепнули зеленую двадцатку. Хорошо, что не презерватив, в спальне они водились в изобилии. Я был здорово поражен их неуместным количеством. Оттолкнув мятый пакетик, машинально подобрал тяжелую темную пластинку на цепочке, вроде брелока. Там еще болтался почтовый ключик. Понятно, спросил:

— Зачем тебе столько презервативов?

— Кручинин! Это не мои.

— Все так говорят.

Алиса возмущенно выпрямилась, но затренькал на тумбочке телефон.

«Вот и шантажисты», понял я. Вообще-то Салон Красоты, которым ведала бывшая актриса, не должен был подвергаться такому мощному давлению, но в наше время…

— Слушаю

— Ой, а чем раки питаются?

— Падалью, наверное, — ответил я ошибшемуся номером ребенку.

— О чем это ты, Кручинин? Кто звонил?

Я не успел ответить. Телефон снова затренькал:

— А где в доме хранится падаль?

— Не знаю. Может, в холодильнике.

На самом деле меня интересовали презервативы.

— С чего ты взял, что они мои? Зачем мне столько? — заплакала Алиса. Ее бездонным, асфальтово-черным глазам шло отчаяние. — Ты хам! И таксист — хам. Он внес чемоданы только на лестничную площадку.